Китайский фокусник из Бикбарды

Специально для нашего издания Владимир Пронин, основатель проекта «Библиотека пренумерантов», который занимается изданием редких, ранее не публиковавшихся архивных материалов, рассказал историю трёх документов 1816–1818 годов, связывающих прадеда-винокура и правнука-импресарио, чьи «Русские сезоны» изменили мировую культуру.

Сергей Дягилев называл себя шарлатаном. «Большим шарлатаном, хоть и с блеском, большим шармером, большим нахалом, человеком с большим количеством логики и малым количеством принципов и, кажется, бездарностью». Ему было двадцать три, денег не было, семейный завод продали за долги — и он не знал, что делать. Но мачеха отучила его от фразы «я не могу». «Когда хотят — всегда могут», — говорила она. Это единственный капитал, который достался ему от знаменитой винокуренной династии.
Остальной — в трёх пожелтевших бумагах.

Пролог

В тканевом бюваре с муаровыми внутренними сторонами, двести лет пролежавшем в семье потомков инженера Петра Соболевского, сохранились три документа. Соболевский — великий инженер, чьё имя в истории осталось скорее благодаря свету: он изобрёл первый в России прибор для получения светильного газа, подарив городам уличное освещение. Но в этих бумагах — другой Соболевский. Тот, что связан с винокурением.
Первое — черновик письма Соболевского графу Дмитрию Зубову. 11 ноября 1816 года. Речь о научной работе по винокурению. Учёный извиняется за задержку: «неимение потребных рисунков были тому виною».
Второе — письмо Соболевского пермскому дворянину Дмитрию Дягилеву. 16 мая 1818 года. Инженер предлагает сделать паровые котлы на казённом Воткинском заводе. Цена — 10 рублей за куб.
Третье — проект соглашения. 1818 год. Контракт, по которому Соболевский обязуется устроить на заводе Дягилева «паровой винокуренный прибор по примеру известного под именем графа Зубова прибора».
Казалось бы, рядовые хозяйственные бумаги. Но чтобы понять, почему они — сенсация, нужно на минуту забыть о том, что мы знаем о современных заводах, и представить себе мир, в котором эти бумаги были написаны.
Это мир, где винокурение было огромной, но крайне неэффективной отраслью. Целая индустрия, которая поедала леса. Брагу нагревали прямым огнём — она постоянно пригорала, давая вину противный, дымный запах. Медные кубы быстро прогорали, их приходилось постоянно менять. Чтобы хоть как-то уменьшить пригорание, брагу приходилось сильно разбавлять водой — до 18 вёдер на каждый пуд хлеба. Это снижало выход продукта, требовало огромного количества воды, топлива, времени и человеческого труда. Расход дров на одном заводе мог достигать 75 саженей (более 200 кубометров) на тысячу вёдер вина. Леса вырубались чудовищными темпами.
В Европе ситуация была не лучше. Паровые аппараты Адама и Берарда, которые уже существовали во Франции, работали только с виноградным вином — жидким, текучим. Они были совершенно бесполезны для русского хлебного вина с его густыми заторами. Проблему нужно было решать здесь, своими силами.
И вот появляется «прибор графа Зубова». Вместо того чтобы греть брагу огнём, он начал греть её паром. Пар подавался из отдельного котла, не давая браге пригорать. Это позволило делать заторы гуще — в три раза меньше воды, что давало на треть больше готового продукта. Расход дров сократился почти в 10 раз — до 8 саженей на тысячу вёдер. Это был прорыв. Не просто улучшение, а скачок в эффективности. И этот скачок случился в России, в пермской глубинке, руками русского инженера.
Вот почему три бумаги из бювара — не архивный хлам. Они — доказательство того, что первое промышленное внедрение паровой дистилляции хлебного вина в России состоялось именно здесь, на заводе Дягилева, в 1818 году. Исследователям это неизвестно.
Контракт предусматривал мощность в 25 000 вёдер за сезон и запуск до 1 октября. А дальше — пункт, который сегодня назвали бы KPI. Соболевский получает не фиксированную плату. Ему платят 1 рубль 30 копеек за каждое «излишнее ведро» сверх установленной нормы. Неустойка за срыв — 2 000 рублей. Аванс — 1 500.
Это 1818 год. Первый известный контракт на паровое винокурение в России.

Акт первый. Мертвые капиталы

Зубовы к началу XIX века — это бренд. Только не водочный, а хищнический.
Предки «исстари служили по Вологде». Ни знатности, ни особых талантов. Но за одно поколение они прошли путь от провинциальных дворян до владельцев 20 миллионов серебром в подвалах.
Отец пятерых сыновей, Александр Николаевич Зубов, начинал с малого. Управлял казёнными фабриками — там случился пожар, уничтоживший всю отчётность. «Избавило его от всякой ответственности». Затем захватил имение соседа-майора Бехтеева: узнал о просрочке по залогу, без ведома владельца внёс 40 тысяч рублей — и через продажные местные власти оформил 600 душ на себя.
Когда его сын Платон стал фаворитом Екатерины II, отец «принялся стряпать по делам всех богачей в государстве». Административный ресурс превратился в машину по извлечению доходов.
Платон Зубов превзошёл отца. За один раздел польских староств в 1795 году он получил 13 тысяч душ с ежегодным доходом в 100 тысяч рублей. Всего ему пожаловали поместий на 2,5 миллиона рублей, бриллиантов на 200 тысяч.
При этом, в отличие от других екатерининских вельмож, Платон не строил дворцов, не собирал картинные галереи, не заводил конные заводы. Он свозил оброк в подвалы. После смерти там нашли золотой и серебряной монеты на 20 миллионов рублей. «Кладбище мертвых капиталов».
Братья Платона действовали тоньше. Они использовали брак как инструмент слияния и поглощения. Николай Зубов женился на Наталье Суворовой — любимой дочери генералиссимуса Александра Суворова, которую тот называл «Суворочка». Екатерина II лично устроила этот брак, чтобы привязать род Зубовых к воинской славе. Дмитрий Зубов — тот самый, что изобрёл «паровой винокуренный прибор», — женился на Прасковье Вяземской, дочери генерал-прокурора князя Александра Вяземского, который владел 23 тысячами душ. Валериан Зубов — военачальник, командовавший вторжением в Персию и взявший Дербент, — женился на графине Марии Потоцкой, рождённой княжне Любомирской. Скандальная история: она забеременела от Зубова, будучи замужем за киевским воеводой Потоцким; чтобы замять скандал, Валериан на ней женился. Когда фортуна отвернулась от Зубовых, она его бросила и вышла замуж за генерал-адъютанта Уварова.
Русский биографический словарь назвал Дмитрия Зубова «из всех братьев наименее способным». Это несправедливо. В истории семьи Зубовых были не только хищники и фавориты. Были и те, кто оставил след в технологии. Василий Зубов, старший брат Дмитрия, в 1792 году создал рукопись «Способ к увеличению винокурения». Он экспериментировал с холодом: клал лёд в брагу, замедлял брожение и увеличивал выход спирта с 4–5 вёдер до 7 с лишним. Его младший брат Дмитрий пошёл дальше — он взялся за пар. Десятилетиями он искал способ перегонять хлебное вино без пригорания. Европейские приборы для этого не годились — они работали только с виноградным сырьём. Тогда Дмитрий создал свой «прибор» и через 24 года после рукописи брата, в 1816 году, завершил рукопись «Новый способ винокуренья посредством водяных паров». В ней — точные цифры: экономия дров на 90 процентов, расход воды в три раза меньше, выход продукта на треть выше.
Два брата. Два метода. Холод и пар. Одна семейная черта: желание оставить после себя не золото в подвалах, а работающую технологию.
Но ни Дмитрий, ни его братья не оставили дела, которое пережило бы их. Только золото в подвалах. Только легенда, которую спустя 200 лет используют для продажи «элитной водки».
Совсем другая история — у человека, которому Дмитрий Зубов передал свою технологию.

Акт второй. Пермский амфитрион

Дмитрий Дягилев происходил из семьи потомственных горных инженеров. Его отец, Василий Павлович, служил берггешвореном — чиновником горного ведомства — и управлял казёнными заводами на Урале: сначала Екатеринбургским, затем Каменским чугунолитейным. В 1793 году Дмитрий вышел в отставку из лейб-гвардии Семёновского полка и основался в Перми, где сделал карьеру в губернском правлении. Удачно женился на Евдокии Демидовой. Ее отец — тот самый Никита Демидов, который начинал карьеру тульским кузнецом. Пётр I разглядел в нём талант и сделал поставщиком оружия для армии. В 1702 году он получил казённый Невьянский завод на Урале, а к концу жизни владел восемью металлургическими предприятиями — четвертью всех заводов России. Его состояние к моменту смерти исчислялось миллионами.
Брак соединил два мира: инженерный талант уральских горняков и промышленный капитал «русских Рокфеллеров». Эти деньги и связи позволили Дмитрию в 1811 году построить в семейном имении Бикбарда винокуренный завод.
Когда в 1818 году инженер Соболевский предложил ему паровой котёл по чертежам «прибора графа Зубова», Дягилев согласился. Не потому что был богат — завод только начинал работать. А потому что понимал: технология даёт преимущество. В то время в Европе винокурение уже пытались перевести на паровую тягу, но французские аппараты Адама и Берарда работали только с виноградным вином. Для русского хлебного вина они не годились. Зубов создал «прибор» для густой браги — и Дягилев стал первым промышленником, кто рискнул его внедрить. Экономия дров — почти в десять раз. Воды — в три раза. Выход вина — на треть выше.
Контракт, который они подписали, поражает и сегодня. Соболевский получает процент с результата. 1 рубль 30 копеек за каждое ведро сверх нормы. Верхней планки нет. Если технология работает — инженер зарабатывает состояние. Если нет — неустойка.
Соболевский, кстати, не рядовой инженер. Член-корреспондент Академии наук. Основоположник порошковой металлургии. В 1811 году сконструировал аппарат для получения светильного газа из дров — с этого изобретения в России отсчитывают историю газовой промышленности. В 1828 году впервые в истории наладил чеканку платиновых монет.
И этот человек едет в пермскую глубинку, чтобы лично запустить паровой котёл на заводе Дягилева.
Завод заработал. Мощность — 25 тысяч вёдер за семимесячный сезон. Ассортимент — больше 20 наименований: горькие водки, бальзамы, наливки из местной малины, смородины, рябины. Среди них — «Рижский Доппель Кюммель № 0», пряный ликёр на тмине и корне дягиля.
Angelica archangelica — так по-латыни называется растение, чей корень дал фамилии ботаническое имя. В Средние века его называли «средством от всех болезней». В Европе его веками использовали как дижестив.
Дмитрия за богатство и хлебосольство называли «пермским амфитрионом» — в древнегреческой мифологии так звали хлебосольного хозяина, устроителя пиров. Винокурня кормила семью 80 лет. Его дети и внуки получили образование в столице, сделали карьеру.
Но после реформы 1861 года право на водочное производство получили купцы. Конкурировать с ними дворянам становилось всё труднее. Внук основателя, гвардейский генерал-лейтенант Павел Павлович Дягилев, отец Сергея, жил в Петербурге, наделал долгов и в 1891 году продал завод.
К тому моменту его сыну было 19 лет. Он уже окончил гимназию в Перми, уже учился в Петербурге на юрфаке, уже брал уроки у Николая Римского-Корсакова. Водочный капитал, который обеспечил деду и отцу беззаботную жизнь, к его совершеннолетию закончился. И это, возможно, лучшее, что могло с ним случиться.

Акт третий. Русский антрепренер

Сергей Дягилев вырос на рассказах о семейном деле, которого уже не существовало.
Денег не было. Но было воспитание. Мачеха Елена Дягилева (урождённая Панаева) стала второй женой его отца, заменила Сергею рано умершую мать. Она была для него не просто воспитательницей — она стала его главной музой и опорой. Именно она отучила его от фразы «я не могу»: «Когда хотят — всегда могут», — повторяла она. Этот принцип он пронёс через всю жизнь. Елена Валерьяновна оставила «Семейную запись о Дягилевых» — мемуары, без которых мы бы не знали многих деталей этой истории.
Он хотел стать композитором. В 1894 году принёс свои камерные пьесы и романсы Римскому-Корсакову. Тот вынес приговор: абсурд, музыки ему писать не следует.
Сергей оставил музыку — и переключился на то, чего не умел никто вокруг. Он стал собирать художников.
Сначала — выставка британских и немецких акварелистов в 1897 году в музее барона Штиглица в Петербурге. Затем — выставка скандинавских художников в залах Общества поощрения художеств. В 1898 году он организовал грандиозную выставку русских и финляндских художников, где представил работы Михаила Врубеля, Валентина Серова и Исаака Левитана. С этого момента родился журнал «Мир искусства». Потом была историческая выставка русских портретов в Таврическом дворце, где он лично собрал 2300 картин из частных собраний по всей России — никто до него не делал ничего подобного. На выставке были работы Фёдора Рокотова, Дмитрия Левицкого и Владимира Боровиковского — трёх гениев русского портрета XVIII века, чьи работы тогда были разбросаны по усадьбам и известны лишь узким специалистам. Дягилев впервые собрал их вместе, показав публике целый срез русской культуры, который до этого был скрыт за стенами частных особняков. Выставка стала сенсацией.
Затем был Париж.
1906 год — выставка «Два века русского искусства и скульптуры» в парижском Grand Palais. Грандиозная ретроспектива: 12 залов, 750 произведений от 103 авторов. Там были и древнерусские иконы, и живопись XVIII века, но главное — работы современных художников, которых Европа не знала. Среди них — Александр Бенуа, Константин Коровин, Михаил Врубель, Валентин Серов, Игорь Грабарь, Кузьма Петров-Водкин, Алексей Явленский, Николай Рерих. Эта экспозиция стала триумфом. Она буквально открыла Европе русское искусство и заложила основы того, что позже назовут «модой на всё русское».
1907 год — «Исторические русские концерты» в Grand Opera с участием Римского- Корсакова, Сергея Рахманинова, Александра Глазунова, Фёдора Шаляпина. 1908 год — «Борис Годунов» с самим Шаляпиным в главной роли.
1909 год — Дягилев привозит в Париж балет. До этого он относился к балету пренебрежительно: «Смотреть его с одинаковым успехом могут как умные, так и глупые». Но в Париже, где опера стоила безумных денег, а балет — дешевле и зрелищнее, он решил рискнуть.
Он собрал труппу из звёзд Императорских театров — Анну Павлову, Тамару Карсавину, Вацлава Нижинского. Пригласил хореографа Михаила Фокина. Заказал декорации Льву Баксту, Александру Бенуа и Николаю Рериху.
«Шахерезада» Римского- Корсакова в хореографии Фокина. «Жар-птица» Игоря Стравинского с декорациями Александра Головина и Бакста. «Петрушка» Стравинского, либретто и декорации Бенуа, хореография Фокина.
А потом — 29 мая 1913 года, театр на Елисейских Полях, Париж. Премьера балета «Весна священная» Стравинского, которую назовут «варварской» — резкие, диссонирующие аккорды, невероятно быстрый темп, дикие, нетанцевальные ритмы. Хореография Нижинского: балерины в грубых славянских сарафанах и лаптях не танцуют, а выбивают ритм из сцены, топчась прямыми ногами, скосолапив ступни, согнув спины. Никакого сюжета — только ритуал языческого жертвоприношения. Публика взорвалась. В зале — крики, свист. Принцы и принцессы вскакивают с мест, возмущённые дамы в бриллиантах бьют соседей веерами. Протесты заглушают аплодисменты. Начинается скандал. А Дягилев сидит в своей ложе и улыбается.
Потом скажет: «Это именно то, чего я хотел».
Он не умел танцевать. Не умел сочинять музыку. Не умел рисовать. Он умел находить тех, кто это умеет, — и заставлять их работать вместе. Клод Дебюсси говорил: Дягилев «способен заставить плясать даже камни». Жан Кокто называл его «чудищем, которого жизнь устраивала, только если в ней происходили чудеса».
А в 1917 году Дягилев показал «Парад». Parade по-французски — не «парад», а «зазывание»: уличная реклама перед ярмарочным представлением, когда артисты выходят, чтобы заманить публику в балаган.
Балет придумал Жан Кокто — поэт, художник, главный хулиган парижского авангарда. Музыку написал Эрик Сати — с сиренами, стуком пишущей машинки и звоном молочных бутылок. Хореографию поставил Леонид Мясин, соединив классический балет с цирком и акробатикой — движения стали механическими, лишёнными привычной плавности. Костюмы и занавес — Пабло Пикассо, его первый театральный опыт. Для «Парада» он создал кубистические конструкции: Менеджеры выглядели как ходячие небоскрёбы, Китайский фокусник — как ожившая геометрическая абстракция.
На сцене — бродячий цирк, который пытается завлечь публику. Китайский фокусник, Американская девочка в регтайме, два Менеджера. Они показывают номера. Но публика в театре остаётся на местах. В цирк не идут. Номера проваливаются. Артисты беспомощно бродят по сцене. Конструкции падают. Всё рушится.
Поэт Гийом Аполлинер назвал это «сюрреализмом». Суть проще: Дягилев показал искусство, которое само себя отменяет. Старые формы больше не работают. Художник должен ломать, кричать, пугать, заставлять смотреть иначе. Или он никому не нужен.
Китайский фокусник Пикассо стал логотипом «Ballets Russes». Для Дягилева он был автопортретом. Как этот циркач-неудачник, Дягилев выходил на сцену зазывать публику — дерзко, не угождая, ломая привычные формы. «Шарлатан с блеском» — его слова. Один из первых глобальных культурных брендов, рождённый русским гением. Не герб и не флаг, а символ труппы, которая родилась в Петербурге, но стала гражданином мира.

Кода. Корень, который остался

Завод в Бикбарде кормил семью 80 лет. В 1891 году его продали. Через год родился Сергей Дягилев. Без денег, без завода, только с формулой «когда хотят — всегда могут».
Angelica archangelica — дягиль, от которого произошла фамилия. Корень, который дал имя. Корень, который рос на той же земле, где Дмитрий Васильевич строил свой завод. И растёт до сих пор.
Завод продан. Капитал растрачен. Империя рухнула.
Но корень остался.
Из-под снега, из-под чернозёма, из-под времени.

Эпилог. Что в бюваре

Три документа, с которых началась эта история, по-прежнему лежат в тканевом бюваре с муаровыми внутренними сторонами.
Письмо Зубову — 1816 год.
Письмо Дягилеву — 16 мая 1818 года.
Проект соглашения — с пунктом о 1 рубле 30 копейках за «излишнее ведро».
Они никогда не публиковались. Не фигурировали в учебниках. Не были известны даже специалистам по истории винокурения.
И всё же в них — вся история. Изобретатель Дмитрий Зубов, которого история назвала «наименее способным», но который десятилетиями искал способ перегонять хлебное вино без пригорания. Его старший брат Василий, который за 24 года до него экспериментировал с холодом. Инженер Пётр Соболевский, изобретатель газового освещения и платиновой монеты, который строил котлы на Воткинском заводе и стал научным редактором рукописи Зубова. Промышленник Дмитрий Дягилев, который рискнул внедрить технологию на своём заводе в Бикбарде. И его правнук Сергей, который в 1891 году, когда завод уже продали, был хоть и молод, но уже знал: «когда хотят — всегда могут». И через тридцать восемь лет, в 1929-м, его тело привезут хоронить на остров Сан-Микеле, а имя Дягилева будет стоять рядом с Пикассо, Стравинским и Шанель. Между продажей завода и смертью Сергея — 38 лет.
Кстати, о Зубовых. Они не были только хищниками и фаворитами. В семье, прославившейся мертвыми капиталами в подвалах, были и те, кто думал иначе. Дмитрий Зубов направил доходы от своей книги «в пользу военных инвалидов» — после наполеоновских войн в России были десятки тысяч раненых. Его брат Василий построил больницу для крестьян на доходы от своего изобретения. В этом они были едины — старший и младший братья.
Они доказывают: инновация в России не начинается с Кремниевой долины. И не заканчивается водкой «Граф Зубовъ» с хрустальной пробкой.
Настоящее наследие — не бренд на этикетке. А контракт. Инженер. Паровой котёл. Семья, которая прошла путь от винокурни до «Русских сезонов».
И корень, который всё это связывает.
Angelica archangelica.
Дягиль.
* * *
В статье использованы материалы из собрания автора: рукописи В.Н. Зубова «Способ к увеличению винокурения» (1792) и Д.А. Зубова «Новый способ винокуренья посредством водяных паров» (1816), дневники Елены Дягилевой («Семейная запись о Дягилевых»), а также три документа из собрания Дмитрия Спорова, ранее не вводившиеся в научный оборот. 

ТЕКСТ: Владимир Пронин
Фото: архив Пронина В.