Тимур Битохов: «Миссия – сделать этот мир ярче»

— Вы с самого детства мечтали стать химиком?
— На самом деле когда-то давно я мечтал стать хирургом. Родители меня в этом очень поддерживали и наняли лучших репетиторов по профильным предметам: химии, биологии, а также физике и русскому языку. Каждое занятие стоило, если память не подводит, 1000 рублей. Занятий было по два в неделю на каждый предмет — итого восемь. Это был 2002–2004 год. Кто помнит, тогда зарплата в 10–15 тысяч рублей считалась пределом мечтаний. Получается, что родители отдавали за моё обучение большую часть своего дохода.
— Кем они работали?
— Родители занимались небольшим семейным бизнесом по производству мясных полуфабрикатов. Мы жили в Нальчике, столице Кабардино-
Балкарии. Простая семья, обычные люди. Но у них была чёткая цель — дать нам со старшим братом лучшее образование. На учёбе они никогда не экономили, но и спрашивали строго. Помню, как-то раз я не успел сделать домашнее задание по химии до конца: из 200 задач решил лишь сто. Увидев это, репетитор взяла телефон, позвонила родителям и прямо при мне заявила, что отказывается заниматься со мной, потому что я не ценю их усилий. Дома состоялся серьёзный разговор. После этого я больше ни разу не приходил к преподавателям без выполненного «домашнего». Не спал ночами, не гулял во дворе, но задания доводил до конца. В школе у меня были только пятёрки. Других оценок просто не существовало. Уверенный в себе, я подал документы в один из ведущих медицинских вузов страны — Ростовский государственный медицинский университет. Но юношеская самоуверенность разбилась о реальность: таких отличников оказалось множество, а платное обучение наша семья уже потянуть не могла. Возвращался домой совершенно деморализованным. И тут выяснилось, что старший брат, не говоря никому, на всякий случай подал мои документы в Кабардино-Балкарский государственный университет им. Х. М. Бербекова. Я без проблем прошёл на бюджет, на кафедру химии. Сначала воспринял это как временный этап, мечтал на следующий год перевестись в Ростов. Но постепенно втянулся, мечты о медицине отошли на второй план, и я полностью погрузился в новую специальность. Амбиции при этом никуда не делись. Окончив четвёртый курс, я поехал в Москву, чтобы попытаться перевестись в лучший химический вуз страны — РХТУ им. Д. И. Менделеева.
— При таких переходах, насколько я знаю, студенты фактически теряют учебный год. Вы были готовы заново проходить четвёртый курс?
— Морально я был готов к любому исходу. Но всё сложилось иначе. Перед подачей документов со мной решил лично поговорить декан химического факультета. Он пригласил меня в кабинет, дал ручку и лист бумаги и сказал: «Я задам вам по одному вопросу из разных разделов химии: физической, органической, коллоидной, аналитической и других. Если ответите правильно — зачислим. Нет — извините, мы не сможем вас принять. Согласны?» Я согласился. Стал письменно отвечать. Декан сидел напротив, наблюдал, но никак не реагировал. Во мне росла паника: правильно ли я мыслю? Так прошло около часа. Затем он внимательно перечитал мои ответы и ровным, спокойным голосом произнёс: «Пойдём». Вывел меня из кабинета. Мы шли по коридору в сторону главного выхода. Ноги становились ватными. Неужели, подумал я, все ответы были неверными, и декан решил лично проводить меня до дверей? Вдруг мы свернули в другое крыло и остановились у большой двери с табличкой «Ректор». Заходим, о нас докладывают, ректор нас принимает. Декан докладывает, что проверил мои знания и лично рекомендует зачислить не на четвёртый, а сразу на пятый курс, без потери года. Сердце колотилось бешено. Ректор выслушал, выдержал паузу, вышел из-за стола, протянул руку и сказал: «Поздравляю, вы студент пятого курса РХТУ им. Менделеева!» Этот момент я не забуду никогда.
— Пятый курс — это уже почти диплом. Вы тогда уже знали, какую тему возьмёте?
— И тут тоже своя история. Дипломную работу я писал не в РХТУ, а в Институте общей и неорганической химии им. Н. С. Курнакова РАН. И снова свою роль сыграл декан. Однажды он вызвал меня, расспросил об учёбе и спросил, не хочу ли я подключиться к серьёзному научному проекту. Я, естественно, согласился. Тогда он направил меня к своему давнему знакомому — профессору Владимиру Михайловичу Валяшко, который заведовал пятью лабораториями в ИОНХ РАН. Оказалось, он уже давно просил прислать ему толкового дипломника. Владимир Михайлович был по-настоящему выдающимся учёным и человеком. К сожалению, его уже нет с нами, но он оставил сотни научных работ, многие из которых переведены на десятки языков. Прихожу я к нему в лабораторию, а там стоит под белым чехлом огромный агрегат с табличкой «1992 год». То есть он простоял без дела лет семнадцать-восемнадцать. Дальше Владимир Михайлович показывает мне несколько внушительных отверстий в стенах и говорит: «Всё это натворила эта машина. Вот с этой проблемой тебе и предстоит разобраться. Это будет твоя дипломная работа». Выяснилось, что установка, собранная вручную ещё на закате советской эпохи, предназначалась для прокачки обеззараживающих и моющих средств в сточных системах пищевых предприятий. В трубах скапливается много органики, её нужно чистить. Для этого обычно использовали сложные химические составы на основе различных солей. Но у таких соединений есть особенность: при определённом давлении и температуре они быстро кристаллизуются, забивают трубы и могут спровоцировать взрыв. Давление в системе высокое, рабочая температура превышает 300 °C. Представляете масштаб рисков? Вот этот уникальный агрегат мне предстояло довести до ума: сделать так, чтобы он не ломался, не взрывался и не разрушал стены. Для этого пришлось детально изучить установку, протестировать её в разных режимах, выявить причину сбоев и предложить рабочее решение.
— И какое же?
— Я предложил оснастить конструкцию дополнительными датчиками и специальными клапанами сброса давления. Кроме того, разработал защитную систему, исключающую аварии в будущем. Параллельно детально изучил и описал поведение определённых солей в экстремальных условиях. На всё ушло несколько месяцев. В итоге аппарат удалось привести в рабочее состояние. По итогам моей работы институт даже получил специальный грант за открытие в области исследований поведения солевых растворов при высоком давлении и температуре. Насколько я знаю, моими расчётами в пищевой промышленности пользуются до сих пор.
— После защиты диплома вам предлагали остаться в лаборатории профессора Валяшко?
— Да, предлагали, причём в перспективе даже возглавить лабораторию. Но посудите сами: я молодой парень из Нальчика, вчерашний студент. Ни жилья, ни финансовой подушки. А зарплата в институте РАН даже у заведующего лабораторией не превышала 17 тысяч рублей. Хотя научная деятельность мне всегда была близка. Хотелось вносить вклад, создавать новое, исследовать неизведанное. Но в итоге пришлось расстаться с академической наукой и перейти в прикладную сферу, тоже связанную с химией. Меня пригласили в организацию при РАН, которая разрабатывала новые материалы на основе углеродных нанотрубок. Тогда это были передовые исследования. Если добавить нанотрубки в кровельный битум или дорожный асфальт, прочность и износостойкость покрытий возрастают в разы. Результаты получились впечатляющими. Жаль, что эти уникальные технологии до сих пор не нашли массового применения — ни в строительстве, ни в дорожных работах. А ведь мы реально увеличили прочностные характеристики более чем вдвое.
— Наверное, сейчас эти разработки с успехом внедряются за рубежом…
— Возможно. Я точно знаю, что выпускники РХТУ им. Менделеева высоко ценятся за границей. После проекта с нанотрубками мне довелось несколько лет сотрудничать с известной итальянской компанией, специализирующейся на строительных красках и покрытиях для древесины. Параллельно я работал главным технологом по лакокрасочным материалам в крупной домостроительной компании. Этот опыт дал мне глубокое понимание применения ЛКМ в строительстве и промышленности. В какой-то момент пришло осознание: моих знаний и компетенций достаточно, чтобы запустить собственное предприятие, ориентированное на высококачественные лакокрасочные покрытия. Сегодня в нашем фирменном каталоге свыше 250 позиций только для древесины. Кроме того, мы выпускаем покрытия для пластика, текстиля и бетона. Для металла уже разработан ряд собственных рецептур, и это направление готовится к запуску.
— Все ваши краски разработаны лично вами?
— Вся производимая нами продукция — это полностью наши рецептуры, технологии и производственные мощности. Одна из свежих разработок — специальное покрытие для фасадных материалов. Это уникальный гидрофобизатор с возможностью колеровки. Раньше подобных свойств у таких материалов практически не удавалось достичь. Причём создать его удалось в очень сжатые сроки. К нам обратились сразу несколько подрядчиков, отвечавших за строительство крупного жилого комплекса. В облицовке они использовали стеклофибробетон, но из-за неоднородности цементной основы изделия получились неравномерными по цвету. Заказчик отказывался принимать объект в таком виде. У подрядчиков было два варианта: менять всю облицовку или искать альтернативу. По рекомендации они вышли на меня. Сроки горели, но результат превзошёл ожидания: мы создали совершенно новое, устойчивое к внешним воздействиям покрытие с возможностью точной колеровки. После этого случая нас пригласили вступить в Ассоциацию стеклофибробетона. В целом мы много лет состоим в профильных отраслевых объединениях: в 2019 году вошли в Ассоциацию деревянного домостроения, позже — в ассоциацию домостроителей по SIP-технологиям, а совсем недавно — в Ассоциацию парков России.
— Авторские права на ваши уникальные составы оформляете?
— Скажем так, я не оформляю патенты по идеологическим соображениям. По нынешним правилам патентная защита предполагает раскрытие рецептуры в открытом доступе, чего я делать не хочу. Каждая наша позиция — это точно рассчитанная комбинация ингредиентов в строго определённых пропорциях. В среднем в одной краске от 15 до 20 компонентов. Но даже если кто-то узнает их названия, это лишь 0,1% успеха. Главное — пропорции и технологический процесс. Например, у нас есть специальные продукты для клеёных деревянных балок длиной до 99,9 метра. Это востребованное направление: в России всего шесть заводов выпускают такие конструкции, и мы поставляем ЛКМ на все эти предприятия. Международные сертификаты получать можно и нужно, а патентовать — не вижу смысла.
— Расскажите немного о культуре вашего производства.
— Прежде всего, скажу, что в какой-то момент краска перестала быть для меня просто отделочным материалом. Она стала чем-то родным, близким, почти одухотворённым. Создание новых оттенков, составов, продуктов — это для меня процесс творчества и созидания. То же касается и разработки технологических процессов. На нашем производстве используется исключительно чистейшая вода. Степень её химической и биологической очистки достигает 99,99 %. Когда мы этого добились, я был по-настоящему счастлив. Та же история с системой фильтрации сточных вод. По многим показателям вода, которая покидает наше производство, чище той, что поступает из городского водопровода.
— Наверное, и сотрудников вы подбираете таких же целеустремлённых и настроенных на созидание?
— Да, у нас очень творческая, грамотная и высококвалифицированная команда. Каждый — настоящий профессионал своего дела.
— Есть ли у компании какой-нибудь мотивирующий слоган или девиз?
— На совещаниях я часто говорю сотрудникам, что наша миссия — сделать этот мир ярче. А в более неформальной обстановке этот девиз звучит иначе: «Мы должны закрасить всю планету». 

Беседовал: Андрей Пучков
Фото: архив Битохова Т.